Сайт Бориса Турчинского

"Письма учителя" - Манжух Иосиф Моисеевич (письмо первое)

"Письма учителя" - Манжух Иосиф Моисеевич



Дорогой Боря!
Получив твои экспресс-вопросы, я только сейчас понял, что должен отложить все свои работы, концерты, инструментовки, учеников, огород и заниматься одним делом. Мне поможет то, что я писал книгу воспоминаний о своей жизни, работе, встречах с интересными людьми. Поскольку жизнь у меня была ненормальной (как и я сам), я боялся и боюсь выглядеть нескромным. О себе легче писать людям необычным – известным артистам, музыкантам, которых знает вся страна, и авторитет их непререкаем. Я же, как я себя понимаю, совершенно обычный, средний человек – ну, любопытный, ну, работоголик, ну, любящий детей и вообще людей всех национальностей – правда, всегда попадавший в необычные ситуации, из которых я необычно же и выходил.
Мне сейчас даже стыдно написать, что в день Великого несчастья и скорби по погибшим 11 сентября в Нью-Йорке, моей великой скорби, я зашёл в аптеку и увидел двух арабов-мусульман – страшно испуганных, боявшихся всех людей и ждущих возмездия молодых женщину и мужчину. Мне стало жалко этих несчастных людей, и я выразил им соболезнование, пытался успокоить их, сказав, что они не виноваты, как и я не виновен в распятии Христа и страдающий вместе со всем моим народом…
Боря, я и сейчас страдаю за Великое государство Израиль. Великое не территорией, не лесами, полями и реками, не одной шестой частью света - а великое своим народом, своей демократией, делами рук своих, своей наукой, сельским хозяйством, своей сильной и мужественной армией.
В меру своих сил я посылал деньги от концертов оркестра синагоги детям Израиля, 3 и 2 тысячи долларов. Это мало. Я готовлю ещё концерты.
Боря, мне стыдно за ООН. За корыстных и несправедливых руководителей многих стран, не желающих видеть, кто развязывает, кто начинает войну на Ближнем Востоке.
Какое ещё государство терпело бы бомбардировку своих городов, убийство своих детей, своих граждан? Но все страны просыпаются, когда начинается возмездие, справедливое возмездие Израиля.
Попробую ответить на конкретные вопросы, но боюсь, что пробудившиеся воспоминания будут заносить меня в сторону…
Родители. Отец родом из Лодзи (Польша). Дату своего рождения он и сам точно не знал. Работал на ткацкой фабрике. В 1914 году его призвали в Царскую армию, предложили принять христианство и служить в Польше или ехать воевать в Маньчжурию. Решил ехать воевать. В Маньчжурии был тяжело ранен шрапнелью, попал в госпиталь в г. Благовещенске.
В 1970 году Ансамбль песни и пляски Краснознамённого Дальневосточного военного округа, в котором я был начальником и художественным руководителем, давал концерт в этом госпитале. Начальник госпиталя нашёл документы о моём отце и объявил на концерте об этом на концерте. Для меня и для артистов это было необычно и трогательно…
Моя мама родилась в 1892 году в г. Даугавпилс (Латвия), работала у богатых людей.
Я родился 11 августа 1924 г. В г. Чарджоу Туркменской ССР. В 1930 г. Наш глиняный дом снесло наводнением Амударьи: от таяния снегов снесло дамбу высокогорного озера. Люди двинулись в сторону Ашхабада. По пути мы останавливались в кишлаках и строили хижины. Хижины эти строились из отдельных блоков, которые делались в форме носилок из глины, соломы и коровьего навоза. Осенью участились нападения басмачей, и мы направились в Ашхабад.

----------------------------------------------------------------------------------------------------

Наступил НЭП, и Ашхабад нам показался раем. Рынки ломились от продуктов. Из Афганистана шли караваны верблюдов с фруктами – арбузами, дынями, орехами… Из самого южного города – Кушки – шли караваны с рисом. Из Красноводска прибывала удивительного вкуса рыба и бочки с икрой.
Мы купили на окраине лачугу с большим двором и построили глинобитный дом с плоской крышей, на которой весной паслись овечки и бараны. Рядом с домом был ликероводочный завод.
Внезапно Новая Экономическая политика закончилась. Кустарей стали преследовать, милиция врывалась в дома - требовали сдать золото, ценности и деньги. Отбирали лошадей, коров, мебель. Стали сажать людей в тюрьмы и требовать выкуп.
Наших родителей лишили всех гражданских прав, мы стали лишенцами. Родителей не принимали на работу, детей – в школу. Мы питались продуктами с огорода.
Из винного завода каждую пятницу выпускали из громадных чанов барду. Очистительные сооружения были старыми, и в арык, протекающий мимо нашего дома, попадали разбухшие зёрна ячменя. Зёрна оседали в ямках арыка, и вся наша семья из 6 человек стояла в 5 часов утра в арыке и черпала дуршлагами барду с зёрнами. Этим мы кормили кур и животных. От стояния в вонючей жидкости люди покрывались язвами-пендинками, следы от которых у меня на теле сохранились до сих пор.
С вечера у арыка сидели голодные люди и черпали вонючую и грязную жидкость, от которой они пьянели и часто не просыпались, а утром умерших увозили на арбах.
Ашхабад сыграл в моей жизни самую важную роль. В этом городе был прекрасный парк, а в нём – высокий холм. Вверх по кругу вела узкая тропа. На вершине холма была ровная площадка, и на ней построена деревянная сцена с прекрасной акустикой, на которой ежедневно играл духовой оркестр. Дирижёром оркестра был капельмейстер Царской армии Кондаков. Он был красивым и добрым, с пышными усами, как у чеховского героя, усами. Оркестр играл чудесную музыку – марши, вальсы, хорошо сделанные попурри из опер, народные песни, увертюры из опер.
Люди слушали музыку на красиво оборудованной площадке со скамейками, приходили семьями, с детьми. Звуки прекрасного оркестра плыли поверх голов слушателей по всему городу.
В этом оркестре на валторне играл мой отец.
Под холмом была красивая пещера с куполом, как в церкви, и белая, как известь. В этом гроте располагался буфет, держал его грек Даян. В гроте по кругу стояли столы, покрытые белыми скатертями, а на них стояли сотни гранёных стаканов с мацони, покрытым коричневой пенкой.
Перед гротом стояли два мангала, на которых жена Даяна пекла только беляши.
Особенностью этого буфета было то, что Даян отпускал эти чудо-продукты в долг, ничего не записывая в большой серый кондуит. Этой привилегией пользовались и дети музыкантов.
Для нас, детей, это была школа нравственного воспитания. И взрослые, и дети всегда возвращали Даяну долг и гордились этим. Я горжусь этим до сих пор.
Все взрослые и дети слушали музыку внизу, но меня влекло наверх, по тропинке, к оркестру. Маэстро Кондаков стал доверять мне раздавать оркестровые партии, а позже – и собирать их в строгом порядке.
Николай Иванович Кондаков стал учить меня играть на альте, посадил в оркестр рядом с отцом и немного позже доверил мне играть соло валторны из увертюры к опере Дж. Россини «Севильский цирюльник».

[

Я так ценил это, что когда меня до смерти искусали осы и меня везли на фаэтоне в больницу, я просил отца похоронить меня с оркестром…
Я много и с удовольствием стал заниматься на трубе, виолончели, балалайке, басе.
Сейчас мне 84 года. Я серьёзно учусь и выступаю на рекордере - rekorder soprano, rekorder alto – и на гитаре.
… Но мне необходимо вернуться в Ашхабад.
Наступил 1937 год. Страшный год. Людей стали сажать в тюрьмы и расстреливать как врагов народа. Первыми расстреляли первого секретаря компартии Айтакова. Я знал его в лицо, так как играл в оркестре на парадах.
Позже, через 30 лет, я служил в г. Хабаровске в должности начальника и художественного руководителя Ансамбля песни и пляски КДВО. Как-то зимой, поздно вечером, я ехал на «Москвиче» по разбитому шоссе Владивисток-Хабаровск. На обочине справа я увидел запорошенный снегом легковой автомобиль и рядом с ним замерзающего человека. Говорить он уже был не в состоянии. С трудом я смог посадить его в свою тёплую машину. С трудом он объяснил мне, что машина не заводится. Я, как и он, на машине мог только ездить… Я сел в его «Москвич» и стал думать: если в машине есть горючее, работает аккумулятор, в
Их подвиг описан в книге В.Некрасова «В окопах Сталинграда».двигателе есть масло и антифриз, то машина должна работать! Я всё это проверил – всё было в порядке, кроме слабо мерцающего аккумулятора. Я подсоединил его аккумулятор к его машине, и его машина завелась.
Отогревшийся человек назвал меня великим мастером и обещал впредь ремонтировать машину только у меня. Незнакомец представился мне: профессор Айтаков Залили Надирович. Я понял, что он из Средней Азии и спросил, не сын ли он бывшего первого секретаря компартии Туркмении Айтакова? Он ответил, что он его сын, мать была русской, а жену Айтакова и двух его сыновей спасли добрые люди и годами укрывали их, что сам сейчас – профессор Хабаровского медицинского института.
Я дружу с этим замечательным человеком 40 лет. Сейчас он живёт в Москве, многие годы был ведущим онкологом в Московском университете [?].
Но я снова должен вернуться в Ашхабад.
Мой отец уже играл в оркестре оперы на ударных инструментах.
Шёл 37 год. Из Ленинграда приехала в половинном составе труппа Мариинского театра. Вторая половина труппы была в Ташкенте – спасались от голода.
Отец принял на постой семью из 4-х человек: литавриста театра и его семью, очень хороших и добрых людей. Мы жили дружно около двух лет. Жёны вместе работали дома и на огороде. Разумеется, ни о какой оплате и речи не было.
Литаврист театра стал учить моего отца игре на литаврах и ввёл его в репертуар, а при отъезде подарил отцу свои литавры, два котла. Отец работал на них до 1948 года, играл в опере г. Саранска.
В 1948 году, после Постановления Политбюро ЦК ВКП (б) «Об опере «Великая дружба» В. Мурадели» многие театры закрылись, и артисты остались без средств к существованию, а многие – и без квартир.
Чтобы закончить эту тему, скажу, что в 1948 году я закончил институт Военных дирижёров в Москве и был направлен в г. Гвардейск Калининградской области. Мы с женой Миррой и маленькой дочкой Светланой приехали в разрушенный город Гвардейск, бывший Топиву. Остановились на площади недалеко от неразрушенного здания детской тюрьмы. Тюрьма была заполнена детьми из всего Союза. Из вещей у нас один чемодан и одна металлическая ванна, в которой спала дочка.
Я быстро нашёл 12-й Гвардейский пехотный полк 5-й Гвардейской дивизии. Меня принял замечательный человек полковник Горелик Царел Абрамович. Они был весь изранен, на нём не было живого места. На войне он командовал ротой бронетанковых ружей. Когда армия Гудериана дошла почти до Волги, их дивизия закрепилась на последнем рубеже.
Царел Абрамович сказал своим солдатам: «Дети мои, мы окопались на последнем рубеже. Перед нами – танковая армия Гудериана. Сзади Волга. За Волгой для нас земли нет. Мы победим или все погибнем. Если кто-либо из вас встанет из окопа, - будет мной расстрелян. Если я не выдержу и встану из окопа – приказываю расстрелять меня 3-м автоматчикам, их окоп позади моего. Мы не одни, у нас большая сила. Мы победим!»
Вот с таким человеком я познакомился.
В заключение нашего знакомства полковник спросил меня: «Где, сынок, твоя семья?» Я ответил: «На площади» - «Возьми мою машину и привези».
И ещё сказал, что… музыкантов у него нет – одни футболисты! Тогда я попросил отправить меня обратно в Ригу: там хотели меня направить в оркестр штаба флота, но округ меня не отпустил. Тогда Царел Абрамович сказал мне: «Сынок, ты мне понравился, и если останешься, я создам тебе все условия для хорошей работы».
И тут я вспомнил о голодающих музыкантах закрытой оперы в Саранске, о моём отце и брате Владимире – оперном трубаче. Спросил: «Какой штат сверхсрочников?» Он ответил: «13». - «Я привезу музыкантов из оперы, если Вы дадите 13 квартир». Он ответил: «Я Вам дам 13 брошеных домов. До обеда футболисты и музыканты будут восстанавливать эти дома для себя».
Поселив в одной комнатке без удобств жену с дочкой, я отправился в Саранск и привёз музыкантов со своими семьями и инструментами. Отец привёз литавры.
Ровно через год на конкурсе оркестров в Риге оркестр занял 1-е место и привёз яркий приз – бунчук с золотым колоколом, лирой и белыми конскими хвостами.
Этот приз оставался в оркестре до моего отъезда в Вильнюс, а на первом же конкурсе вернулся в мой оркестр [? – наверное, надо «вернулся КО МНЕ, в мой НОВЫЙ оркестр»]. А литавры отца были со мной всю жизнь и даже приехали со мной в Америку.
События, связанные между собой, несколько нарушили последовательность моего повествования, я забежал вперёд, рассказывая о трагической судьбе первого секретаря КП Туркменистана Айтакова.
…Сажать в тюрьмы стали и простых людей. В нашем дворе арестовали заведующего клубом завода «Революционный труд» [?]. Рабочие, готовя зал к собранию, переносили на сцену бюст Сталина, и один из них сказал: «Тяжёлый, чёрт». Арестовали начальника за недоносительство.
Люди в страхе стали доносить. Стали сажать и бывших ремесленников, лишенцев, но большей частью – людей образованных, известных.
Мои неграмотные родители решили уехать от беды в Россию. Поехали в Тамбов.
Тамбов – город старинный, красивый, со здоровым климатом, расположен на реке Цна. Одно название места на реке чего стоило – Эльдорадо! Отец и старший брат стали искать работу. Оперы в Тамбове не было. Нашли духовой оркестр при заводе «Рев. труд», но оркестр был самодеятельным, при клубе. Приняли их на работу … дворниками при клубе с задачей подметать тротуар и дорогу по улице Интернациональной, ведущей к Центральному базару. Работали всей семьёй. Взрослые подметали, дети на санках возили навоз. Зато теперь мы стали гражданами и получили паспорта, дав взятку начальству. Слава Богу, что и до сих пор в России существует это последнее средство выжить простым людям в этой веками бесправной стране.
Как хороших музыкантов нас оценили – это без иронии – и поселили в большой комнате за сценой. В комнате был большой стол, но не было окон. На стенах на крючках висели музыкальные инструменты. Оркестр репетировал на сцене, а за столом пили водку, но нас музыканты не обижали. Спали мы, естественно, на полу, по углам. Позже нам дали кладовку – там мама готовила пищу, а в углу, в корзине, жили два гуся на откорм. Мама очень вкусно готовила – это оценили музыканты и очень уважали её.
Нас, детей, приняли в школу № 7 в самом центре города. Левее школы было красивое здание бывшего Дворянского собрания. В нём помещались Тамбовское музыкальное училище и детская музыкальная школа.
Директором муз. училища был Марк Наумович Реентович, великолепный скрипач, ученик великого скрипача Ауэра, профессора Одесской консерватории. Класс виолончели вёл брат Марка Наумовича – Иосиф Наумович Реентович. Класс скрипки вела жена директора, Мария Моисеевна.
При музыкальном училище был симфонический оркестр с дирижёром Михаилом Школьниковым. В оркестре играли преподаватели и студенты. В училище был класс теории и композиции, во главе с профессором Сметаниным, и и класс духовых инструментов. Из Саратовской консерватории приезжал на уроки и концерты великий виолончелист Козолупов.
Из стен Тамбовского музыкального училища вышли многие в стране музыканты, в том числе Юлий Реентович – создатель и руководитель Ансамбля скрипачей Большого театра - и Борис Реентович – руководитель Ансамбля виолончелистов Большого театра. Их любила вся страна и правительство, а я их помню студентами, которых Марк Наумович запирал в классах на втором этаже.
Я учился в детской музыкальной школе на виолончели у Иосифа Наумовича, а мой брат Рафаил – в классе скрипки у Марии Моисеевны. Мы играли в детском симфоническом оркестре, которым часто дирижировал и сам директор.
Семья директора жила прямо в училище, возле канцелярии. Дети
Школы часто занимались в их квартире, так как классов не хватало. Хорошо помню их домработницу Фросю, которая иногда угощала нас хлебом и кашей.
Перед войной и в их семье случилась трагедия. Юлий Реентович женился на известной в стране скрипачке Галине Бариновой. Ходили слухи, что Сталин стал постоянно приглашать её на концерты в Кремль. Юлий Реентович был вынужден с ней вовремя развестись и, к счастью, не пострадал, как другие мужья любовниц Сталина. Правда, это только слухи, которые шёпотом передавались в училище.
До войны мне посчастливилось окончить 1-й курс этого замечательного училища.
Была и другая трагедия. В кинотеатре «Модерн» играл джаз под руководством Победоносцева. В оркестре играли и мой брат Владимир, и его друг, замечательный трубач Ваня Заливин. Однажды весь оркестр арестовали, и о судьбе музыкантов ничего не было известно. Мой брат не пострадал, так как за год до ареста был приглашён в оперу Саранска.
Напишу и ещё об одной большой трагедии.
Рядом, правее нашей, 7-й, школы были офицерские курсы «Выстрел». Все дети из офицерских семей учились в нашей школе. Я хорошо знал этих детей, так как дружил с одной девочкой, Адой Прониной, мы играли вместе в школьном драматическом театре. Перед войной
Дети стали приходить заплаканные. Однажды вместе с детьми офицеров расплакались и все дети. На этом всё и закончилось. Всех детей из школы забрали, а детей из семей арестованных офицеров куда-то отправили.
Началась война. Через Цну из лесов из военных лагерей шли батальоны с ружьями. Женщины плакали и давали солдатам молоко. Дети подносили воду. Солдаты крестили детей и говорили: « Прощайте, с Богом… прощайте, с Богом…» За каждым батальоном шла одноконная бричка с полевой кухней. Женщины крестили солдат и плакали.
Над городом стали появляться одинокие немецкие самолёты-разведчики с непривычным для нас прерывистым жужжанием. Иногда они бросали бомбы – видимо, для паники, но были и убитые, и раненые, и пожары.
Зимой из Саранска приехал наш отец и отвёз нас на товарных поездах в Саранск.
Продолжение следует……….


Создан 20 июн 2009



  Комментарии       
Имя или Email


При указании email на него будут отправляться ответы
Как имя будет использована первая часть email до @
Сам email нигде не отображается!
Зарегистрируйтесь, чтобы писать под своим ником